Перейти к основному содержанию

Почему Москва встретила Керри так лучезарно

U.S. Secretary of State John Kerry (L) gestures as Russian Foreign Minister Sergei Lavrov tries to fix his translation equipment during a joint news conference after their meeting in Moscow May 7, 2013. Russia and the United States agreed on Tuesday to try to arrange an international conference this month on ending the civil war in Syria, and said both sides in the conflict should take part. REUTERS/Mladen Antonov/Pool (RUSSIA - Tags: POLITICS CONFLICT) - RTXZE4K

Заявления российских официальных лиц относительно российско-американских отношений давно не звучали настолько доброжелательно, как после нынешних переговоров в Москве госсекретаря США Джона Керри. Сергей Лавров обнаружил у американского гостя настрой на сотрудничество, а переговоры с Путиным, по признанию обеих сторон, были насыщенными и содержательными. По сирийскому вопросу собеседники звучали в унисон: нет альтернативы миру, конфликт грозит распадом страны, Москва и Вашингтон привержены женевским договоренностям и продолжат работу по поиску устраивающего всех решения, следует рассмотреть вопрос о созыве международной конференции…

На фоне российско-американских отношений последних месяцев, разговоров о якобы имевшем место применении химического оружия в Сирии и израильских действий по вмешательству в конфликт компромисс представляется сомнительным. Позиция России уж точно не меняется – вот уже два с лишним года она практически застыла на одном наборе постулатов, и все попытки увидеть перемену подхода тщетны. Так что корректируется скорее точка зрения США – не из-за России, а по мере затухания энтузиазма относительно того, как может выглядеть Сирия после Асада. Тем не менее визит Керри стоит считать весьма символичным – и для отношений Вашингтона и Москвы, и для перспектив сирийского сюжета.

Что касается российско-американских связей, то позитивная атмосфера обусловлена тем, что повестка дня стала очень узкой. Исчерпалась система координат, в которой отношения развивались на протяжении нескольких десятилетий. Одной ее осью был военно-стратегический паритет, другой - идеология. Сегодня оба базовых понятия под вопросом. Паритет еще имеет символический смысл, как овеществление эксклюзивности российско-американских связей. Однако договор СНВ, ратифицированный в 2010 году, вероятнее всего, был последним соглашением такого типа, продолжающим традицию 1970-х - 1980-х годов. Сейчас возвращаться к переговорам о сокращении вооружений Россия не намерена, и причина не только в американской противоракетной обороне (еще одно наследие минувшей эпохи), но и в наличии поднимающихся ядерных держав, прежде всего Китая.

С идеологией тоже происходит нечто подобное. Россия не заявляет больше о приверженности западным ценностям, а Обама считает, что пытаться менять Россию бессмысленно, да и незачем, ведь, с его точки зрения, Москва играет лишь вспомогательную, хотя и довольно важную роль в реализации внешнеполитической стратегии США. Отсюда и нежелание всерьез ввязываться в "войну за права человека", флагом которой является список Магнитского. Администрация предпочитает сохранять рабочее взаимодействие с Россией, чтобы решать конкретные вопросы, превращать же Кремль в союзника и единомышленника Белый дом не намерен, также как не собирается он использовать критику по вопросам демократии как таран для достижения каких-то целей.

В результате отношения сводятся к дипломатической классике – участие в урегулировании региональных кризисов. Строго говоря, у России и США скоро не останется двусторонних тем, только взаимодействие по вопросам международным - Сирия, Иран, Афганистан (как минимум еще на полтора года), КНДР... Не менее, но и не более того. Это имеет свои плюсы и минусы. Положительная сторона – можно заниматься решением конфликта в чистом виде, не отягощая этот процесс контекстом, например, связанным с демократией в России (встреча Керри с неправительственными организациями, которые сейчас подвергаются давлению властей, скорее похожа на обязательную рутину, чем на стремление реально вовлечься в эту тему). Не случайно Владимир Путин сообщил, что очень ждет встречи с Обамой и вообще надеется на существенное оздоровление отношений – если собеседник не педалирует внутренние вопросы, российский президент обычно готов к конструктивному подходу.

Что это значит в случае с Сирией? Когда Кремль из месяца в месяц повторял, что он поддерживает не Асада, а принципиальный подход к механизму урегулирования, в мире это воспринимали как отговорки. На деле российская позиция исходит из двух положений. Во-первых, внешние силы не имеют право навязывать сторонам сирийского конфликта какое-то решение, а должны содействовать тому, чтобы они сами его достигли, и затем смогли воплотить в жизнь. Во-вторых, хороших сценариев в Сирии, вероятнее всего, просто нет, и задача должна заключаться в минимизации издержек.

На практике это означает, что, немного упрощая, можно сказать: между Россией и США сегодня существует, по сути, только одно расхождение – в порядке действий. Сначала уходит Башар Асад, а потом начинается процесс формирования новой политической конструкции в Сирии или наоборот. Москва за второе, Вашингтон за первое. В остальном они, как ни странно, солидарны: Сирия после Асада рискует оказаться неуправляемой, задача внешних сил (но, вероятно, не соседей из Персидского залива) – не допустить попадания власти в руки исламских экстремистов.

Впрочем, это самое единственное расхождение – не процедурная деталь, а вопрос принципа. Что первично – процессы в рамках суверенного государства или воздействие на него внешних сил. Для России, которая придерживается классических представлений о международных отношениях, ответ очевиден: суверенные права неприкосновенны.

Из этого не следует, что нельзя вообще ничего предпринимать до тех пор, пока официальный Дамаск не соизволит дать добро на мирный процесс. За время сирийского кризиса российские дипломаты не раз вспоминали Дейтон, где лидеров противостоящих сторон заперли и не выпускали до тех пор, пока они не согласовали устройство новой Боснии. Понятно, что на них оказывалось мощное давление, но принципиальным, с точки зрения России, является то, что из процесса никто не был заведомо исключен как «изгой». Какая-то вариация этой модели могла бы быть применена в Сирии. Понятно, что история не повторяется буквально, но здесь есть хотя бы некая схема. В нынешней ситуации она означает, что нельзя выносить за скобки предпринимаемых усилий представителей Асада (либо его самого – вели же прямой торг с Милошевичем) и Иран, ключевых игроков.

Для США это выглядит неприемлемым, однако заметно, что администрация Обамы по-прежнему настроена на то, чтобы не оказаться глубоко втянутой в сирийский конфликт. Игнорировать его она, естественно, не может, поэтому активная дипломатия с Россией – хорошая возможность продемонстрировать ангажированность без риска. Благостная атмосфера переговоров Керри дает основания снова сказать, что дипломатический процесс не в тупике, так что не стоит идти на поводу у желающих вмешаться.

При том, что, как сказано выше, Москва за два года практически не отступила от исходной позиции, она тоже заинтересована в успехе. Эта позиция будет оправданной только в том случае, если в результате в Сирии все-таки состоится какое-то политическое урегулирование. Тогда можно будет сказать, что длительные усилия России по отстаиванию принципов и своих интересов увенчались успехом. Если же сирийская коллизия все же закончится обвалом – с прямым внешним вмешательством или без него – Москва может, конечно, дистанцироваться, но кропотливая работа двух с лишним лет пойдет прахом. Так что у оптимизма, которым лучились министры после встречи во вторник, есть некоторые объективные основания. 

More from Fyodor Lukyanov

Recommended Articles